Кочеров Сергей

  Савашины жили счастливо, и никто им был не нужен. Любила матушка сына, а тот любовался материнским чувством, играя с ним, и ловко подстраиваясь под него. Быть может, Мария так же подстраивалась под сына, и получался замкнутый круг, и любовь была будто бы искренней.

            Тот злополучный день начинался как обычно. Николька, надев синий пиджак с золотыми пуговками, собрал портфель. Перекусив на скорую руку двумя бутербродами, сложенными кормилицей, он простился с ней и ушел в школу. Оставшись одна, Мария Павловна, подождала пока сойдут январские сумерки и только затем начала уборку.

            Она снова и снова убирала и без того опрятную квартиру. Чистота была повсеместно: тут вам и чистые стираные простыни, и глаженое белье, и вымытые полы. Мария использовала каждое мгновение, дабы довести квартиру до совершенства. Гостям всегда нравилась такая хозяйка. Правда, слышался порой в застольях шепот бабский, когда, к примеру, собирались на поминки умершей старухи Александры Савашиной. Поговаривали бабки что-то про ведьменское начало Марии, да и про грехи ее не забывали. А грешила она много. Возможно, из-за этого и сияла лоском ее квартира.

            Николька шел со школы, в лицо ему смеялся колкий ветер. Мальчишка беззаботно глядел по сторонам и от ясных морских глаз ничего не утаивалось. Он с любопытством наблюдал за небольшой компанией подвыпивших подростков, рассматривая их и слушая разговоры. Наблюдал за бомжем Василием, пристававшим к Ариадне, торговке цветами на углу дома. И видел Николька, как к палатке приблизился наряд милиции. Один милиционер обратил внимание на Василия и ударил его дубинкой по голове, так просто, невзначай. Остальные же выволокли Ариадну и, усадив ее в машину, увезли.

            Жили Николька и Мария в двенадцатиэтажном доме, на седьмом этаже в квартире восемьдесят семь. Когда дом не нуждался в  хлопотах Марии, она убирала лестничную клетку. Подметала ее, мыла. В углу ее комнаты висела икона, и каждый вечер она, подобно старообрядцу, молилась у нее с часу, а то и более. Набожной она была, и никто уж и не помнил, отчего все это. Никто, кроме старой бабки Сони сидевшей каждый день на лавочке перед подъездом с бумажным рожком семечек.

            Подходя к дому, Николька заметил постоялых лавочников. На ней прямо напротив подъезда сидели баба Соня, Зинаида Васильевна и стареющая дама лет пятидесяти.

-Смотрите-ка, юродивый идет,- усмехаясь, кинула баба Соня, посмотрев на Никольку.

Он, в свою очередь подойдя ближе, учтиво улыбнулся, изображая радость встречи.

-Здравствуйте, старушки,- звонко сказал он так, как учила его матушка.

-Ой,- подскочила Зинаида Васильевна,- ты чего орать вздумал?- возмутилась она, насупив брови.

-Простите бабушка,- пожал плечами Николька, и уж было развернулся к подъезду.

-А вот не учила его ведьма приличиям,- возмутилась баба Соня,- не объяснила, как нужно говаривать с нами. Ты иди, иди,- обратилась она к мальчику,- чего встал? Видишь, тебе тут не рады!

-Почему вы называете мою маму ведьмой?- обернувшись, недоверчиво поинтересовался мальчик.

-А отчего не ведьма?- ответила баба Соня вопросом на вопрос и рассмеялась.- Где видано было, что бы детей не желанных губить! Не хотела, так и брюхатиться не следовало бы, а то вон, наплодила.

Мальчик стоял, растерянно хлопая глазами, как вдруг баба Соня осеклась.

-О, Господи прости, ты не знал?

Николька лишь пожал плечами и подошел ближе.

-Родился ты, мальчик,- говорила она с брезгливостью,- не как все.

            Мария Павловна лежала в полумраке на кровати в своей комнате. Ходить она не могла. За последние два дня боли в животе, и редкие схватки измотали женщину вконец. И вот она лежала уже несколько часов, широко расставив ноги и держась за живот. Схватки повторялись каждые десять минут, а нестерпимая боль резала. С каждым новым приступом боль все больше рвала ее на части, лишая воли. Так прошло еще несколько часов, и женщина почувствовала облегчение. Схватки все так же продолжались раз в десять минут, но были гораздо слабее. Женщина уже не помнила себя, как отошли воды и схватки, почти сошедшие на нет, продолжились. Они то возрастали, то снова утихали, а измученная Мария молила Господа о скором избавлении. Через несколько часов у нее открылось кровотечение, и непрекращающиеся схватки снова усилились, став продолжительнее. Боль разрывала плоть женщины. Кровотечение все усиливалось. Что-то идет не так, так не должно быть. Это не правильно, нет, я не могу так. Я не могу рожать, только не сейчас – бредила женщина, мотая головой из стороны в сторону. Да что же ты делаешь со мной? Господи - кричала она. Мокрые от пота волосы забивались ей в нос и рот, не давая вздохнуть. Схватки продолжались, и женщина напряглась. Спустя пол часа у нее в ногах лежал комок, он кричал громко и пронзительно, но безразличная на все измученная и усталая Мария Савашина нащупав кухонный нож, лежавший на тумбочке, обрезала, чуть ли не рвя пуповину, и отодвинула плод от себя. Он упал на пол и продолжил плакать, а молодая мать уснула.

            Пробудившись, она застала себя в лужи крови. Затем она встала и осмотрела маленького человечка на полу. То был ее сын. Весь красно багровый с небольшими кровавыми ошметками, он медленно елозил ножками и двигал ручками перед закрытыми сморщенными глазами. Мальчик тяжело дышал, и когда мать наклонилась к нему, он потянулся к ней, уловив ее запах. Мария брезгливо отшатнулась от сына, а после в ярости взяла его на руки и выбежала на лестничную клетку.

-И выкинула она тебя, нежеланный ты был. Юродивый,- сладостно ядовито сказала баба Соня, смотря, в красные от слез глаза Никольки.

            Мальчик стоял не шелохнувшись. Внутри у него как будто что-то обломилось, и он с каменным лицом повернулся и медленно пошел к подъезду. В голове закручивал ворох мыслей, одна ярче другой, другая злее всех предыдущих. Мальчик медленно наполнялся ненавистью. Поднимаясь к квартире, он сжал свои кулаки до такой степени, что ногти впивались в кожу, оставляя ранки.

            Придя домой, Николька постоял некоторое время в дверях, а затем, скинув портфель, направился в кухню.

            Мария Павловна мыла посуду напевая что-то знакомое и доброе. Сын остановился подле матери.

-Мама,- грубо, с отвращением и чувством превосходства сказал он. Глаза его наполнялись неистовой злобой.- Мама!- повторил он, не выжидая паузы, его кулаки побелели.

-Да Колюшка?- не оборачиваясь, спросила Мария.

-Мама, ты меня не любишь,- скорее утверждая, нежели вопрошая, сказал Николька и притопнул в такт своим словам.

Женщина усмехнулась и, отложив в сторонку тарелки, повернулась к сыну. Встретив его глаза она почувствовала, что ее сердце на мгновение упало, а вернувшись, сильнее. В глазах сына была ненависть, злоба и в то же время отчаяние. Бровки, сложенные домиком говорили. Говорили ей о том, что теперь она не мама.

-К-кто тебе такое сказал?- спросила она.

-Баба Соня,- с детской наивностью сказал Николька.

Мария Павловна побледнела и оперелась рукой на стул. Она на мгновение вернулась на тринадцать лет назад.

-Сядь Коленька,- вздохнув, сказала она и села,- мне давно следовало тебе рассказать.

Сын остался стоять, у него своя воля. Его окаменевшее лицо не выражало ни каких чувств кроме, быть может, безразличия. Его ядовитый взгляд был обращен к мачехе.

            Мария Павловна стояла перед мусоросборником, держа в руках младенца. Он кричал и в криках его  все чаще слышался хрип. Она холодно рассматривала его окровавленного и страдающего. Я не хочу тебя и ты не нужен мне. Мне двадцать, я молода и ты не испортишь мне жизнь. Женщина наполнялась злобой и с каждой новой мыслью все сильнее и сильнее сдавливала голову младенца. Потом она, не дрогнув рукой, открыла мусоросборник и вышвырнула младенца в бездонный мрак. Будь ты проклят, кинула она в след и улыбнулась.

            Вечером того же дня она лежала в своей постели, изнемогая от боли, страдая от кровотечения и лихорадя мутными глазами. В окна давно уже не стучался свет, и близилась полночь. В раскрытую форточку поддувал промозглый январский ветерок, колыша шторы и холодя оголенное женское тело. В дверь раздался звонок. Он пронесся по комнатам, и не сразу Мария распознала его сквозь собственный стон. Лениво поднявшись и с трудом поднимая ноги, не чувствуя рук она открыла дверь. На лестничной клетке было пусто, и лишь у ног стояла маленькая плетеная люлька, накрытая бежевым платочком.

            Женщина в изумлении взяла ее в руки.

            Второй раз за день сердце куда-то провалилось, что бы снова объявится яростно стуча.

-В этой люльке был ты, сынок,- молвила женщина, рассматривая свои руки.

Она не смела поднять глаз. Николько же стоял перед ней и всматривался в ее лицо. С каждым мгновением оно становилось чуждым ему. Когда же оно стало ненавистным и противным ему, он сказал свысока.

-Я не твой сын, женщина.

Теперь перед Марией стоял не тринадцатилетний Николька, а самодостаточный Николай Безотцовщина.

            После этих слов он еще с минуту презрительно смотрел свысока, пришпиливая женщину взглядом. Потом развернулся и, чувствуя превосходство в ситуации, вышел в прихожую. Там он оделся под женские всхлипы и с тем же каменным лицом вышел из квартиры.

            Мария Павловна  ревела навзрыд, но больше ее терзала женская обида, нежели материнское чувство. Так она рыдала многие часы, пока дверной звонок не завел веселый  свой мотив.

            Мария Павловна поднялась и маленькими шажками подошла к двери. Отпирала она ее с мыслью о том, что вернулся Николаша и теперь все будет замечательно. Эта мысль была настолько явной, что другие ломались под тяжестью убеждения. Открыв дверь, она увидела перед собой мальчика лет тринадцати. Он стоял укутанный в изорванное прогнившее пальто сверху которого было повязано  тряпье. Ноги были одеты в серые парадные брючки, по торчащим носкам было видно, что мальчик уже давно вырос из них. На ногах были массивные ботинки, так же обмотанных тряпьем у икр. Его левое плечо было заметно ниже правого. Из-под платка торчал нос. Существо смотрело в глаза женщины, и его увлажненные глаза любили ее.

-Я вернулся, мама!- сказал он полушепотом, оберегая ее.

Мать узнала сына и упала перед ним на колени.